Сельское кладбище. Василий Жуковский

Сельское кладбище (второй перевод из Грея) . Написано в мае — июле 1839 г. Напечатано впервые в журнале «Современник» , 1839, т. 16, под заглавием: «Сельское кладбище. Греева элегия. Новый перевод В. А. Жуковского» . Перевод сделан во время пребывания поэта в Англии. Жуковский стремился в новом переводе наиболее точно воспроизвести элегию Грея, но отступил от размера оригинала, считая, что чувства, выраженные в ней, лучше передаются гекзаметром. 

"Сельское кладбище" представляет собой размышление о жизни, о судьбах человеческих перед лицом вечного. Предмет стихотворения не сама жизнь, не её события и явления, а мысли о жизни. Главное действующее лицо элегии — поэт, место действия — сельское кладбище в Виндзоре.
Грей рисует английский пейзаж, создавая местный колорит. Элегические настроения в поэме усугубляются описанием сумерек, душевной тоски поэта. Грей утверждает, что всех уравнивает смерть: «На всех ярится смерть — царя, любимца славы, // Всех ищет грозная, и некогда — найдет» (перевод В. А. Жуковского) . Он противопоставляет добродетельную и счастливую жизнь поселянина пустой и лживой жизни богачей и знати в городах и уверен, что только в ослеплении можно презирать спящих на этом скромном кладбище. Поэт убежден, что и среди крестьян были природные гении, только они остались незамеченными. Судьба затворила крестьянам «просвещения храм» , рок «обременил их убожества цепями» , их гений умертвила нужда; бедность помешала крестьянам прославиться, но она поставила границы их порокам. 
Говорит Грей и о назначении поэта: он должен быть «кротким сердцем и чувствительным душою» . В элегии Грея окончательно оформились мотивы «кладбищенской лирики» . 
Жуковский, перелагая образы английского поэта в духе свойственной ему романтической настроенности, создал новое произведение; его элегия – первое проявление русского романтизма. Поэт преодолел описательность, свойственную переводам Грея, придал всему странную зыбкость, струение и ту таинственную многозначительность, что обусловлена чисто романтическим мироощущением: герой стоит на границе двух миров - не только традиционно понимаемых Бытия и Небытия, но остро ощущаемого противостояния унылой повседневности и идеального мира прекрасной возможности. Смутное недовольство существующим приобрело здесь вселенский размах и проявилось с такой художественной силой, что оно не могло не удивить первых читателей элегии Жуковского. 

В элегии воссоздана идеальная романтическая ситуация: стада, усталый селянин, его шалаш - всё погружено в туманный сумрак, мир озарён лишь светом полночной луны. В гробах сельского кладбища спят непробудным сном праотцы селения. “На всех ярится смерть”. 
Судьба бедных поселян сопоставляется с участью любимца фортуны, певца. Оказывается, и его жизненный путь столь же трагичен: 
А ты, почивших друг, певец уединённый, 
И твой ударит час, последний, роковой; 
И к гробу твоему, мечтой сопровождённый, 
Чувствительный придёт услышать жребий твой.


Василий Жуковский
1802

СЕЛЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ

ЭЛЕГИЯ
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой,
В туманном сумраке окрестность исчезает...
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон.
Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.
Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.
На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И потом их лица кропилася земля!
Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная... и некогда найдет;
Всемощныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет!
А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.
Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят,
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.
Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.
Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный,
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный,
Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.
Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать —
Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный доложил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;
Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.
Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.
И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и резьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.
Любовь на камне сем их память сохранила,
Их лета, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.
И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?
Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;
Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.
А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.
Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.
Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;
Нередко в вечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, — он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.
Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
Которому ничем души не усладить.
Взошла заря — но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла — нигде он не встречался;
Мой взор его искал — искал — не находил.
Наутро пение мы слышим гробовое...
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».
Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.
Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он
 — чем только мог — слезою;
В награду от творца он друга получил.
Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель-бог.


Василий Жуковский
1839

СЕЛЬСКОЕ КЛАДБИЩЕ

ЭЛЕГИЯ
(Второй перевод из Грея)

Колокол поздний кончину отшедшего дня возвещает;

С тихим блеяньем бредет через поле усталое стадо;

Медленным шагом домой возвращается пахарь, уснувший

Мир уступая молчанью и мне. Уж бледнеет окрестность,

Мало-помалу теряясь во мраке, и воздух наполнен

Весь тишиною торжественной: изредка только промчится

Жук с усыпительно-тяжким жужжаньем да рог отдаленный,

Сон наводя на стада, порою невнятно раздастся;

Только с вершины той пышно плющем украшенной башни

Жалобным криком сова пред тихой луной обвиняет

Тех, кто, случайно зашедши к ее гробовому жилищу,

Мир нарушают ее безмолвного древнего царства.

Здесь под навесом нагнувшихся вязов, под свежею тенью

Ив, где зеленым дерном могильные холмы покрыты,

Каждый навек затворяся в свою одинокую келью,

Спят непробудно смиренные предки села. Ни веселый

Голос прохладно-душистого утра, ни ласточки ранней

С кровли соломенной трель, ни труба петуха, ни отзывный

Рог, ничто не подымет их боле с их бедной постели.

Яркий огонь очага уж для них не зажжется: не будет

Их вечеров услаждать хлопотливость хозяйки; не будут

Дети тайком к дверям подбегать, чтоб подслушать, нейдут ли

С поля отцы, и к ним на колена тянуться, чтоб первый

Прежде других схватить поцелуй. Как часто серпам их

Нива богатство свое отдавала; как часто их острый

Плуг побеждал упорную глыбу; как весело в поле

К трудной работе они выходили; как звучно топор их

В лесе густом раздавался, рубя вековые деревья!

Пусть издевается гордость над их полезною жизнью,

Низкий удел и семейственный мир поселян презирая;

Пусть величие с хладной насмешкой читает простую

Летопись бедного; знатность породы, могущества пышность,

Все, чем блестит красота, чем богатство пленяет, все будет

Жертвой последнего часа: ко гробу ведет нас и слава.

Кто обвинит их за то, что над прахом смиренным их память

Пышных гробниц не воздвигла; что в храмах, по сводам высоким,

В блеске торжественном свеч, в благовонном дыму фимиама,

Им похвала не гремит, повторенная звучным органом?

Надпись на урне иль дышащий в мраморе лик не воротят

В прежнюю область ее отлетевшую жизнь, и хвалебный

Голос не тронет безмолвного праха, и в хладно-немое

Ухо смерти не вкрадется сладкий ласкательства лепет.

Может быть, здесь, в могиле, ничем не заметной, истлело

Сердце, огнем небесным некогда полное; стала

Прахом рука, рожденная скипетр носить иль восторга

Пламень в живые струны вливать. Но наука пред ними

Свитков своих, богатых добычей веков, не раскрыла,

Холод нужды умертвил благородный их пламень, и сила

Гением полной души их бесплодно погибла навеки.

О! как много чистых, прекрасных жемчужин сокрыто

В темных, неведомых нам глубинах океана! Как часто

Цвет родится на то, чтоб цвести незаметно и сладкий

Запах терять в беспредельной пустыне! Быть может,

Здесь погребен какой-нибудь Гампден незнаемый, грозный

Мелким тиранам села, иль Мильтон немой и неславный,

Или Кромвель, неповинный в крови сограждан. Всемогущим

Словом сенат покорять, бороться с судьбою, обилье

Щедрою сыпать рукой на цветущую область и в громких

Плесках отечества жизнь свою слышать — то рок запретил им;

Но, ограничив в добре их, равно и во зле ограничил:

Не дал им воли стремиться к престолу стезею убийства,

Иль затворять милосердия двери пред страждущим братом,

Или, коварствуя, правду таить, иль стыда на ланитах

Чистую краску терять, иль срамить вдохновенье святое,

Гласом поэзии славя могучий разврат и фортуну.

Чуждые смут и волнений безумной толпы, из-за тесной

Грани желаньям своим выходить запрещая, вдоль свежей,

Сладко-бесшумной долины жизни они тихомолком

Шли по тропинке своей, и здесь их приют безмятежен.

Кажется, слышишь, как дышит кругом их спокойствие неба,

Все тревоги земные смиряя, и, мнится, какой-то

Сердце объемлющий голос, из тихих могил подымаясь,

Здесь разливает предчувствие вечного мира. Чтоб праха

Мертвых никто не обидел, надгробные камни с простою

Надписью, с грубой резьбою прохожего молят почтить их

Вздохом минутным; на камнях рука неграмотной музы

Их имена и лета написала, кругом начертавши,

Вместо надгробий, слова из святого писанья, чтоб скромный

Сельский мудрец по ним умирать научался. И кто же,

Кто в добычу немому забвению эту земную,

Милую, смутную жизнь предавал и с цветущим пределом

Радостно-светлого дня расставался, назад не бросая

Долгого, томного, грустного взгляда? Душа, удаляясь,

Хочет на нежной груди отдохнуть, и очи, темнея,

Ищут прощальной слезы; из могилы нам слышен знакомый

Голос, и в нашем прахе живет бывалое пламя.

Ты же, заботливый друг погребенных без славы, простую

Повесть об них рассказавший, быть может кто-нибудь, сердцем

Близкий тебе, одинокой мечтою сюда приведенный,

Знать пожелает о том, что случилось с тобой, и, быть может,

Вот что расскажет ему о тебе старожил поседелый;

«Часто видали его мы, как он на рассвете поспешным

Шагом, росу отряхая с травы, всходил на пригорок

Встретить солнце; там, на мшистом, изгибистом корне

Старого вяза, к земле приклонившего ветви, лежал он

В полдень и слушал, как ближний ручей журчит, извиваясь;

Вечером часто, окончив дневную работу, случалось

Нам видать, как у входа в долину стоял он, за солнцем

Следуя взором и слушая зяблицы позднюю песню;

Также не раз мы видали, как шел он вдоль леса с какой-то

Грустной улыбкой и что-то шептал про себя, наклонивши

Голову, бледный лицом, как будто оставленный целым

Светом и мучимый тяжкою думой или безнадежным

Горем любви. Но однажды поутру его я не встретил,

Как бывало, на холме, и в полдень его не нашел я

Подле ручья, ни после, в долине; прошло и другое

Утро и третье; но он не встречался нигде, ни на холме

Рано, ни в полдень подле ручья, ни в долине

Вечером. Вот мы однажды поутру печальное пенье

Слышим: его на кладбище несли. Подойди; здесь на камне,

Если умеешь, прочтешь, что о нем тогда написали:


Юноша здесь погребен, неведомый счастью и славе;
Но при рожденье он был небесною музой присвоен,

И меланхолия знаки свои на него положила.

Был он душой откровенен и добр, его наградило

Небо: несчастным давал, что имел он, — слезу; и в награду

Он получил от неба самое лучшее — друга.

Путник, не трогай покоя могилы: здесь все, что в нем было

Некогда доброго, все его слабости робкой надеждой

Преданы в лоно благого отца, правосудного бога».


Греева элегия переведена мною в 1802 году и напечатана в «Вестнике Европы», который в 1802 и 1803 г был издаваем Н. М. Карамзиным. Это мое первое напечатанное стихотворение. Оно было посвящено тогда Андрею Ивановичу Тургеневу. Находясь, в мае месяце 1839 года, в Виндзоре, я посетил кладбище, подавшее Грею мысль написать его элегию (оно находится в деревне Stock Poges, неподалеку от Виндзора); там я перечитал прекрасную Грееву поэму и вздумал снова перевести ее, как можно ближе к подлиннику. Этот второй перевод, почти через сорок лет после первого, посвящаю Александру Ивановичу Тургеневу в знак нашей с тех пор продолжающейся дружбы и в воспоминание о его брате. (Прим. Жуковского.)

  Название стихотворения “Сельское кладбище” и обозначенная подзаголовком жанровая принадлежность – элегия – сразу же настраивают на печальные чувства и размышления.
   Элегия – это есть в первоначальном своем содержании грустная лирическая песня о смерти. Такой она была в античности. Но затем, с развитием лирики, ее содержание расширилось – элегией стали называть грустную песнь о всякой утрате, потому что утрата чувства, желания – это подобие смерти, исчезновение и небытие. Например, разлука с любимой или с другом – тоже утрата и тоже “смерть”, но только временная или ненастоящая, метафорическая. И все-таки очень горькая, заставляющая нас страдать, как будто и в самом деле потеряли любимого человека.

Анализ стихотворения В. А. Жуковского «Сельское кладбище»

Началом своего поэтического творчества В. А. Жуковский считал перевод «Элегии, написанной на сельском кладбище» английского поэта Томаса Грея. Именно из этого перевода родилось новое и оригинальное явление русской поэзии — стихотворение «Сельское кладбище» (1802). На создание этого произведения оказали влияние многие причины: и изучение западноевропейской поэзии, и опыт переводчика, и литературные вкусы времени, и художественные пристрастия автора, и споры о назначении человека, которые велись в кругу друзей поэта.
Следуя за Томасом Греем в развитии поэтической мысли, Жуковский вносит в свой перевод идеи и настроения, выражающие его собственное мировосприятие. Картина скромного сельского кладбища, описание которого опирается на впечатление от окрестностей родного села поэта Мишенского, настраивает автора на элегический лад:
Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных,
Навеки затворясь, сном беспробудным спят.

В центре внимания поэта — размышления о смысле жизни человека, о взаимоотношениях его с окружающим миром. Перед нами искусно организованный поток чувств и мыслей конкретной личности. Элегия представляет собой смену вопросов, как бы стихийно возникающих в сознании лирического героя. Все стихотворение составляет совокупность философских и морально-психологических мотивов, сменяющих друг друга, проникнутых грустным настроением и скрепленных общей идеей скоротечности жизни и превратности счастья. Размышляющий герой констатирует:
На всех ярится смерть — царя, любимца славы,
Всех ищет грозная…и некогда найдет…

Развивая мысль о равенстве всех перед смертью, Жуковский обращает внимание на социальные противоречия, существующие в обществе. Он отдает свои симпатии не «рабам суеты», не «наперсникам фортуны», а обычным поселянам, потом которых «кропилася» земля. Убежденный в том, что все люди по своей природе равны, он скорбит о этих простых поселянах, рождённых «быть в венце иль мыслями парить», но угасих в неведении по слепой случайности:
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.

             В утверждении идеала естественного равенства людей автор близок французскому писателю Ж.-Ж. Руссо, с творчеством которого он познакомился еще в пансионе и, как и многие молодые люди того времени, стал сильно увлекаться его философией.
Своеобразие стихотворения «Сельское кладбище» состоит в сосредоточенности поэта на внутренних переживаниях личности, раскрывающихся в органическом слиянии природы и чувств человека. Передаче этого состояния весьма способствует одушевление природы: «уже бледнеет день», «внимаема луной», «денницы тихий глас», «под дремлющею ивой», «дубравы трепетали», «дню юного дыханья».
Оригинальный перевод «Сельского кладбища» выявляет поэтическую индивидуальность автора, близкого во время создания стихотворения к сентиментализму. Он добивается здесь удивительной мелодичности и напевности стиха, придает ему задушевную интонацию.
Воссоздавая обыденную жизнь, поэт вводит бытовую разговорную лексику: «шалаш», «жук», «пастух», «серпы», «очаг», «плуг», «стадо». Но таких слов в элегии немного. Лексика здесь по преимуществу сентименталистская философско-созерцательная. В стихотворении преобладают слова, относящиеся к душевным переживаниям («презрение», «горести», «вздохнуть», «слезы», «уныло») и широким раздумьям о жизни («безмолвного владычества покой», «на всех ярится смерть», «всемощные судьбы»). Сентиментальны эпитеты и сравнения, такие, как «унылый звон», «сердца нежного», «милый глас», «томными очами», «кроток сердцем», «чувствителен душою».
Яркая эмоционально-мелодическая выразительность стихотворения достигается описательно-лирической структурой фразы («В туманном сумраке окрестность исчезает...»), часто используемой анафорой («Лишь изредка жужжат... Лишь слышатся вдали»), повторениями («Повсюду тишина, повсюду мертвый сон...»), обращениями («А вы, наперсники фортуны»), вопросами («Ужель смягчится смерть?») и восклицаниями («Ах, может быть, под сей могилой!»).
Итак, не будучи переводом в полном смысле этого слова, «Сельское кладбище» становится произведением русской национальной литературы. В изображении юноши-поэта, размышляющего на сельском кладбище, Жуковский усиливает черты мечтательности, меланхоличности, поэтической одухотворенности, значительно приблизив этот образ к своему внутреннему миру и сделав его максимально близким русскому читателю, воспитанному на сентиментальных стихах Дмитриева, Капниста, Карамзина.
Появление «Сельского кладбища» на страницах издаваемого Карамзиным журнала «Вестник Европы» принесло Жуковскому известность. Стало очевидно, что в русской поэзии появился талантливый поэт. Пора ученичества для Жуковского миновала. Начинался новый этап его литературной деятельности.

Сельское кладбище. Василий Жуковский. Из школьной программы.