Пророк. Лермонтов Михаил. Анализ стихотворения

Пророк. Лермонтов Михаил. Анализ стихотворения
В стихотворении «Пророк» звучит протест против непонимания поэта обществом. Лермонтов рассказывает о том, какова оказалась судьба поэта‑пророка: его обличительные речи и высокие призывы встретили враждебное отношение со стороны людей, погрязших в «злобе и пороке». Жажда свободы и ее непостижимость – важная тема лирики Лермонтова. «Пророк» – последняя капля в чаше его страданий. Если пушкинское последние стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» устремлено в будущее, то лермонтовский «Пророк» полон отчаяния, в нем нет надежды на признание потомков, нет уверенности в том, что годы труда не пропали даром. Осмеянный, презираемый пророк – вот лермонтовское продолжение и опровержение строк Пушкина:

    Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
    Исполнись волею моей,
    И, обходя моря и земли,
    Глаголом жги сердца людей.


Лермонтовскому «Пророку» внемлет лишь мирная, незнающая людских пророков природа («И звезды слушают меня, Лучами радостно играя»), «шумный град» же встречает его насмешками «самолюбивой» пошлости, неспособной понять высокое аскетическое инакомыслие.

В соответствии со всем духом творчества Лермонтова тема «Пророка» раскрывается как трагическая. Она весьма многогранна: это и образ общества враждебного «любви и правде», и образ страдающей в таком обществе свободной творческой личности, и мотив трагичной разобщенности интеллигенции и народа, их взаимного непонимания.

Белинский относил «Пророка» к лучшим созданиям Лермонтова: «Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России!…»


Лермонтов Михаил

Пророк


С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
с улыбкою самолюбивой:

"Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, не него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!"

«Пророк», анализ стихотворения Лермонтова


Приступая к анализу произведения, нужно в первую очередь обратить внимание на время его создания. 1841 год, до гибели Лермонтова оставались считанные недели. Несмотря на то, что поэт был достаточно молод, его уже тревожили вечные вопросы бытия, правды и смысла жизни. Возможно, что этим стихотворением он продолжил начатый с кем-либо спор о предназначении поэтов, возможно, ещё раз убедился, что жребий их печален в этом мире.

Горечь в стихотворении ощущается с первой строфы: «в очах людей читаю я страницы злобы и порока». Обобщение «людей» (ведь по размеру строфы вполне можно было написать «иных») показывает, насколько сильно его разочарование в ближних своих. Дар предвиденья, полученный от «вечного судии», может оказаться проклятием.

Зная, что именно должно быть ценимо в земной жизни, пророк не может молчать. Но, говоря об этом знании, о настоящих ценностях, он подвергается гонениям. И проявляет слабость — уходит от людей.

В пустыне лирический герой находит мир: живёт, «как птица, даром Божьей пищи», его слушают звёзды и ему покорны твари земные. Но таков ли удел предназначен тому, кого небеса наделили даром предвиденья? Возможно, пророк понимает, что не таков, иначе зачем бы ему возвращаться в шумный град, пусть он и «пробирается по нему торопливо». Но злобная критика, осмеяние вновь побеждают его.

Из семи строф стихотворения только одна, четвёртая, не проникнута горьким чувством. Во всех остальных есть слова, ударяющие словно плетью: «злоба», «бросали каменья», «бежал я нищий», «самолюбиво», «глупец». А последняя строфа полностью состоит из порицания: «угрюм, худ, бледен», «наг и беден», «презирают все его». Горечь лирического достигает здесь своего апогея, и то, что стихотворение обрывается на высказывании самодовольного старца, не даёт никакой надежды на изменение отношения к пророку. Это же подчёркивается и преемственностью поколений: «старцы детям говорят», то есть из года в год на поэтов (пророков) смотрят и будут смотреть, как на отверженных. Поэтому после прочтения стихотворения остаётся впечатление полной безнадёжности.

Написанное четырёхстопным ямбом, произведение насыщено устаревшими словами и формами: «судия», «в очах», «главу», «град». Это придаёт словам пророка торжественность, вызывая ассоциации со священными текстами. Тем большее складывается впечатление, что ясновидение не обманывает лирического героя, и жизнь земная останется такой же бездуховной, и пророческий голос не будет услышан людьми.

Лермонтов, и всегда склонный к меланхолии, в этом стихотворении отчётливо выражает неверие в лучший мир на земле. Сравнивая себя с пророком, он приписывает и себе гонения и непонимание окружающих. И остаётся в уверенности, что любого поэта — настоящего поэта — постигнет та же участь.


Лермонтовский «Пророк» написан между маем и началом июня 1841 г. Пушкинская тема поэта-гражданина получает в стихотворении Лермонтова трагическое освещение. Лермонтов как бы продолжает развивать замысел Пушкина. Он говорит о том, как встречают люди пророка, обладающего всеведением и несущего правду, борца с общественным злом. Всего 15 лет отделяют лермонтовского «Пророка» от пушкинского. Но в нем ощутимо дыхание николаевской реакции. Общественный подъем сменили всеобщие подавленность и уныние. Пять виселиц, воздвигнутых-Николаем I на кронверке Петропавловской крепости, ознаменовали начало нового периода русской истории.
«...Стихотворение «Пророк»,— писал Белинский в 1844 г.,— принадлежит к лучшим созданиям Лермонтова и есть последнее (по времени) его произведение. Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России!..» (VIII, 117). В 1840 г. в статье о стихотворениях Лермонтова Белинский дал общую характеристику лермонтовской поэзии. Он впервые соотнес поэзию Лермонтова с творчеством Пушкина и дал понять русской публике, что различие их взглядов коренится в различии общественных эпох. «В первых лирических произведениях Лермонтова, разумеется, тех, в которых он особенно является русским и современным поэтом, также виден избыток несокрушимой силы духа и богатырской силы в выражении; но в них уже нет надежды, они поражают душу читателя безотрадностью, безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке чувства... Нигде нет пушкинского разгула на пиру жизни; но везде вопросы, которые мрачат душу, леденят сердце... Да, очевидно, что Лермонтов — поэт совсем другой эпохи и что его поэзия — совсем новое звено в цепи исторического развития нашего общества» (IV, 503). Самые характерные черты поэзии и всего творчества Лермонтова Белинский видит в особенностях его эпохи. Отсюда исходят вопросы, «которые мрачат душу, леденят сердце» поэта. Здесь надо искать причины отсутствия надежды и поражающей безотрадности, безверия в жизнь и чувства человеческие. И Белинский, и Герцен ясно осознавали трагизм положения Лермонтова, считали его поэтическим выразителем эпохи и поколения 30-х годов. Они видели в нем «выразителя дум и настроений последекабристской и послепушкинской поры, человека новой эпохи и создателя новой поэзии.
В задание, которое получили студенты по подготовке анализа стихотворения «Пророк» Лермонтова, входило ознакомление с высказываниями о Лермонтове Белинского и Герцена, брошюру которого «О развитии революционных идей в России» (1851), в части, относящейся к Лермонтову, студенты должны были сопоставить со стихотворением «Пророк». Говоря о Лермонтове и не называя «Пророка», Герцен в характеристике и своего времени, и личности Лермонтова поразительно близко подошел к тому, что прозвучало в лермонтовском «Пророке», где художественно выразительно отражена трагическая судьба не только одного поэта, но всех мыслящих людей его времени. Работа по анализу «Пророка» начинается с этого сопоставления, которое наглядно покажет студентам, что лермонтовский «Пророк» есть художественное воплощение трагизма целой эпохи.
Идейная связь Лермонтова с декабризмом была несомненной для Герцена. «Все мы были слишком юны, чтобы принять участие в 14 декабря. Разбуженные этим великим днем, мы увидели лишь казни и изгнания. Вынужденные молчать, сдерживая слезы, мы научились, замыкаясь в себе, вынашивать свои мысли — и какие мысли! Это уже не были идеи просвещенного либерализма, идеи прогресса,— то были сомнения, отрицания, мысли, полные ярости. Свыкшись с этими чувствами, Лермонтов не мог найти спасения в лиризме, как находил его Пушкин. Он влачил тяжелый груз скептицизма через все свои мечты и наслаждения. Мужественная, печальная мысль всегда лежит на его челе, она сквозит во всех его стихах. Это не отвлеченная мысль, стремящаяся украсить себя цветами поэзии; нет, раздумье Лермонтова — его поэзия, его мученье, его сила».
У Лермонтова, Герцена и всех лучших людей их эпохи были общие вопросы, «которые мрачат душу, леденят сердце». Печальные мысли и «тяжелый груз скептицизма» владели ими.
Лермонтов образно сказал об этом уже в первых строфах своего «Пророка»:
С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
«Лермонтов...— писал Герцен,— так свыкся с отчаяньем и враждебностью, что не только не искал выхода, но и не видел возможности борьбы или соглашения. Лермонтов никогда не знал надежды, он не жертвовал собой, ибо ничто не требовало этого самопожертвования...» И далее: «Ничего не может с большей наглядностью свидетельствовать о перемене, произошедшей в умах с 1825 года, чем сравнение Пушкина с Лермонтовым».
В противовес пушкинскому поэту-пророку, который оставляет мрачную пустыню одиночества и идет к людям, лермонтовский пророк, в котором воплощены черты лучших людей целого поколения, спасаясь от людей, идет в пустыню. Здесь та же пушкинская метафора.
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи.
И если для пушкинского пророка безлюдная пустыня представляется воплощением мрака и отчаянья, куда идет он, «великой скорбию томим», то лермонтовский пророк именно там находит покой и отдохновенье.
Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.
Лермонтов с какой-то удивительной простотой и выразительностью показал одиночество и затравленность пророка в шумном городе. Старцы, с «самолюбивой» улыбкой призывающие «детей» глумиться над ним,— завершающая сцена трагедии:
Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!
Драматизм положения лермонтовского пророка наглядно выступает в сопоставлении с его предшественником. У Пушкина:
Как труп, в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал.
У Лермонтова:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!
Торжественная патетика пушкинского «Пророка» обусловлена обращением к пророку самого бога (вдохновенья, воплощающего творческие силы). О лермонтовском пророке иронически говорят люди, которые ничего не поняли ни в нем, ни в его проповеди. В «Пророке» Лермонтова образно выражена трагедия лучших людей его времени и самого поэта. Заключая свое слово о Лермонтове, Герцен сказал о нем: «Не хотели знать, сколько боролся этот человек, сколько выстрадал, прежде чем отважился выразить свои мысли. Люди гораздо снисходительней относятся к брани и ненависти, нежели к известной зрелости мысли, нежели к отчуждению, которое, не желая разделять ни их надежды, ни их тревоги, смеет открыто говорить об этом разрыве»
Даже близко знавшие Лермонтова люди не до конца понимали причины трагедии поэта. Убедительный и интересный материал на эту тему приводит в своей статье Р. Б. Заборова «Материалы о М. Ю. Лермонтове в фонде В. Ф. Одоевского». В фонде В. Ф. Одоевского имеется записная книжка с двенадцатью последними стихотворениями Лермонтова, среди которых и «Пророк». Книжка эта была дана Лермонтову Одоевским перед последним отъездом поэта на Кавказ. Одоевский просил Лермонтова заполнить эту книжку новыми стихами и, передавая, вписал в нее напутствия Лермонтову. Среди них изречения из Первого послания Иоанна Богослова и Первого послания апостола Павла к коринфянам. Р. Б. Заборова считает, что «полемическая связь стихов Лермонтова с напутственными записями Одоевского несомненна».
«Пророк» Лермонтова в какой-то степени был «ответом поэта на изречение из апостола Павла, которое гласило: «Держитеся любве, ревнуйте же к дарам духовным, да пророчествуете. Любовь же николи отпадет». К этому, очевидно, призывал Одоевский и Лермонтова, цитируя из первого послания апостола Павла к коринфянам. Религиозный идеализм Одоевского был чужд Лермонтову. И он противопоставил словам этого изречения своего «Пророка». Нравственные вопросы о правах и судьбе личности в николаевском обществе, волновавшие Лермонтова на протяжении всей его недолгой жизни, вели его к беспощадному отрицанию и протесту против существующей действительности. Трагедия Лермонтова заключалась в том, что свой протест в условиях реакции он до конца осуществить не мог.